Для Вели, которая живёт в Минске 90-х, работает в ночном клубе диджеем и каждый день видит из окна автобуса митинги, это не просто дежурное высказывание: главной героине присуща яркая драматургическая функция – хотеть свободы. Хотеть свободы в стране, в которой, как принято говорить, только рухнул железный занавес, но шоры, стигмы и запреты всё ещё на месте. Попытка уехать в Америку – всё равно, что измена родине. Никогда не жили хорошо, нечего и начинать.

Ограниченность пространства и мыслей передаёт кадр 4:3, как в фильмах Киры Муратовой, с которыми «Хрусталь» очень схож по атмосфере. Эстетизированная поэтика неизменяемости, негибкости всего окружающего проскальзывает в каждом кадре – кажется, легче всё разрушить, чем попытаться эволюционными методами довести до ума. Сотрудница почты так и будет принимать квитанции строго во втором окошке, потому что так положено, и каждый раз переходить к нему из первого. Зарплаты на местной фабрике так и будут выдавать продукцией – хрусталём. Синий парик всегда будет вызывать у прохожих ехидные замечания в духе: «Эй, Мальвина, где твой Буратино?» Ни-че-го не из-ме-нит-ся.

Удивительно, что белорусские критики не восприняли фильм как «свой». И даже его выдвижение на «Оскар» в номинации «Лучший фильм на иностранном языке» не смягчило рецензии. «Это не Беларусь», «не 90-е», «девочка не наша», «снято с оглядкой на российское кино». В России «Хрусталь», кстати, действительно приняли за свой – ведь о постсоветской же действительности. И Веля эта, безусловно, «наша», и история такая могла произойти хоть в Подмосковье, хоть в Саратове.

Может, дело в том, что «Хрусталь», снятый без надрыва, характерного для российских фильмов о 90-х, всё же пытаются причислить к формату «чернухи»? Поставить на нём штамп: «Такого не было», отрицая существование рейвов, наркотиков и жёлтых мини-юбок. Это похоже на вопрос героя фильма Степана: «А вы что нас, в Америку записали?» – на рассказ Вели о том, что в документах на визу она наобум вписала телефон его семьи. Очень рифмуется с типичным «Что это про нас на "Оскар" повезут? Не было такого».

Мне всегда было непонятно поколение наших родителей, тех, кому сейчас 40 – 50. Они родились в Союзе, посвящались в октябрят и пионеров, слушали кассетные плееры, запоминали имена умирающих через год вождей партии. А потом всё это резко закончилось, началась другая реальность: преступность, рынки, кооперативы, Америка, демократия – отвергнуть старое и начать с чистого листа. Они забыли, переформатировались, подстроились и ужились – кто в Беларуси, кто в России, кто за границей. А теперь им говорят: то, что вы помните, этого тоже не было, и страна наша вовсе не такая. Потому «Хрусталь» – в первую очередь, о травме взросления «поколения перелома». И одновременно с этим это история бунтарки из провинции, которая отчаянно хочет выбраться «на берег».

Фильм Дарьи Жук напоминает «Леди Бёрд» Греты Гервиг – ретро-драму о том, как трудно пробиться хотя бы немного наверх. Здесь же можно вспомнить «Иду» Павла Павликовского, ставшую instant classic, как и, по мнению кинокритика Егора Беликова, сам «Хрусталь». Дарья Жук в качестве референсов отмечает раннего Джармуша, Сьюзен Зейделман, Киру Муратову – «Долгие проводы» и «Короткие встречи». Насмотренность режиссёра, её опыт обучения в Америке улавливаются в построении каждого кадра, в едва считываемых отсылках к классике. И, конечно, это не «Горько!», с которым сравнивали «Хрусталь» белорусские критики из-за сцены свадьбы – «бессмысленной и беспощадной». Это новое белорусское кино, которое как и наш «Брат» станет маркером времени. С большой вероятностью, это первый фильм, который познакомил мировых критиков и зрителей с белорусским кинематографом.

«Хрусталь» имеет максимально ненавязчивую интонацию. Мы смотрим на всё со стороны: на ярко одетую молодёжь, которую родители считают идиотской, на жутких местных парней, распускающих руки, на портреты Ленина, смотрящие с каждой стены. Веля, которую играет Алина Насибуллина, единственное яркое пятно на фоне серой реальности. Она ещё считает себя центром мира, понимает, что за своё счастье надо бороться, искать пути к лучшей жизни. Уехать в Чикаго, на родину house music, стать известным диджеем – вот её мечта. Ради неё она готова пойти на подделку документов. Проблема, вокруг которой разворачивается сюжет – указанный наобум номер телефона с выдуманного места работы – завода по производству белорусского хрусталя. Документы проверяют и обещают позвонить, чтобы уточнить, правдивая ли справка.

Эта ситуация приводит Велю в посёлок Хрустальный. В квартире, где стоит злосчастный телефон, на днях намечается свадьба. Пройдя через волну непонимания и негатива от людей, чей номер она вписала, Веля добивается своего – она может ждать телефонного звонка из консульства. Но «обстоятельства непреодолимой силы» в виде свадьбы только отслужившего парня Степана и местной девушки Вики рушат её планы ответить на звонок, подтвердить информацию и получить визу.

Несмотря на то, что фильм воспроизводит события 25-летней давности, он очень современен. Отдельное место в «Хрустале» определено пониманию свободы. «Там родители обязаны стучать в дверь ребёнка, если они хотят войти в комнату. Своя комната, само собой. Понимаешь? Офигеть, да?» – Веля делится своими мыслями со Степаном. Он же, как и остальные герои фильма, считает девушку «перебежчицей». Мол, нам плохо живётся, а ты хорошо захотела? Самая умная что ли? Их преследует чувство, что «столичная девчонка» слишком зазналась, «зажралась», и у каждого возникает желание приземлить героиню.

«Хрусталь» поднимает не только вопросы формата «провинция / столица», но и «мужское / женское», следуя современной волне феминизма. Может ли девушка добиться всего сама? Зачем ей ехать за границу, кроме как из желания найти себе богатого парня и выйти замуж? Что вообще такое принцип согласия на близость и для кого он придуман? Какой будет семейная жизнь, если измены и насилие для одного из партнёров – нормальные принципы?

По словам режиссёра Дарьи Жук, американцы до конца так и не смогли понять «Хрусталь». Почему героиня делает всё не по правилам? Они не могли вникнуть, что смотрят на страну, застигнутую в переломный момент. Они привыкли видеть трэш и открытую жестокость: «Лиля навсегда» – это да, это про Россию 90-х. «Хрусталь» американская компания-спонсор хотела бы видеть более натуралистичным. Но и у них за время производства фильма многое поменялось: дело Вайнштейна, движение MeToo – фильм уже не мог выйти таким, каким был бы два года назад. «Наместо креативного продюсера компании пришла женщина. Когда она посмотрела фильм, то сказала: он особенный, ничего там не трогай. Их мир очень сильно изменился с августа, когда я делала пересъёмку», – вспоминает Дарья Жук.

Чем интересен «Хрусталь» нам, тем кто в 90-е только родился? Наверное, вневременностью проблем – разве что мы сейчас более подкованы в вопросах эмиграции. Интересен тем, что за свою мечту надо не только бороться, но и дорого платить; тем, что на пути всегда будет кто-то, кто приземлит, посмеётся и помешает – «потому что нечего», и к этому надо быть готовым. «Хрусталь» – очень жизнеутверждающий фильм, который заставляет помнить, что не всегда всё может заканчиваться прыжком с обрыва.